Неточные совпадения
Осторожно перекинулись незначительными фразами.
Маргарита напомнила ему, что он поступил с нею невежливо. Шли медленно, она смотрела на него искоса, надув губы, хмурясь; он старался говорить с нею добродушно, заглядывал в глаза ее ласково
и соображал: как внушить ей, чтоб она пригласила его к себе?
Хотя
Маргарита наслаждалась ласками грубо, но
и в ней было что-то певучее, благодарное.
Вполголоса, скучно повторяя знакомые Климу суждения о Лидии, Макарове
и явно опасаясь сказать что-то лишнее, она ходила по ковру гостиной, сын молча слушал ее речь человека, уверенного, что он говорит всегда самое умное
и нужное,
и вдруг подумал: а чем отличается любовь ее
и Варавки от любви, которую знает, которой учит
Маргарита?
Маргарита говорила вполголоса, ленивенько растягивая пустые слова, ни о чем не спрашивая. Клим тоже не находил, о чем можно говорить с нею. Чувствуя себя глупым
и немного смущаясь этим, он улыбался. Сидя на стуле плечо в плечо с гостем,
Маргарита заглядывала в лицо его поглощающим взглядом, точно вспоминая о чем-то, это очень волновало Клима, он осторожно гладил плечо ее, грудь
и не находил в себе решимости на большее. Выпили по две рюмки портвейна, затем
Маргарита спросила...
Пытаясь понять, что влечет его к этой девушке, он не ощущал в себе не только влюбленности, но даже физиологического любопытства, разбуженного деловитыми ласками
Маргариты и жадностью Нехаевой.
Все думалось о
Маргарите, но эти думы, медленно теряя остроту, хотя
и становились менее обидными, но все более непонятны.
Она будила его чувственность, как опытная женщина, жаднее, чем деловитая
и механически ловкая
Маргарита, яростнее, чем голодная, бессильная Нехаева. Иногда он чувствовал, что сейчас потеряет сознание
и, может быть, у него остановится сердце. Был момент, когда ему казалось, что она плачет, ее неестественно горячее тело несколько минут вздрагивало как бы от сдержанных
и беззвучных рыданий. Но он не был уверен, что это так
и есть, хотя после этого она перестала настойчиво шептать в уши его...
Решил, но — задумался; внезапному желанию идти к
Маргарите мешало чувство какой-то неловкости, опасение, что он, не стерпев, спросит ее о Дронове
и вдруг окажется, что Дронов говорил правду. Этой правды не хотелось.
Он давно уже заметил, что его мысли о женщинах становятся все холоднее, циничней, он был уверен, что это ставит его вне возможности ошибок,
и находил, что бездетная самка
Маргарита говорила о сестрах своих верно.
Брезгливо вздрогнув, Клим соскочил с кровати. Простота этой девушки
и раньше изредка воспринималась им как бесстыдство
и нечистоплотность, но он мирился с этим. А теперь ушел от
Маргариты с чувством острой неприязни к ней
и осуждая себя за этот бесполезный для него визит. Был рад, что через день уедет в Петербург. Варавка уговорил его поступить в институт инженеров
и устроил все, что было необходимо, чтоб Клима приняли.
Он сейчас же понял, что сказал это не так, как следовало, не теми словами.
Маргарита, надевая новые ботинки, сидела согнувшись, спиною к нему. Она ответила не сразу
и спокойно...
Климу больше нравилась та скука, которую он испытывал у
Маргариты. Эта скука не тяготила его, а успокаивала, притупляя мысли, делая ненужными всякие выдумки. Он отдыхал у швейки от необходимости держаться, как солдат на параде.
Маргарита вызывала в нем своеобразный интерес простотою ее чувств
и мыслей. Иногда, должно быть, подозревая, что ему скучно, она пела маленьким, мяукающим голосом неслыханные песни...
Самгину вдруг захотелось спросить о
Маргарите, но он подавил это желание, опасаясь еще более затянуть болтовню Дронова
и усилить фамильярный тон его. Он вспомнил, как этот неудобный парень, высмеивая мучения Макарова, сказал, снисходительно
и цинично...
Клим вспомнил слова
Маргариты о матери
и, швырнув книгу на пол, взглянул в рощу. Белая, тонкая фигура Лидии исчезла среди берез.
Клим вышел на улицу,
и ему стало грустно. Забавные друзья Макарова, должно быть, крепко любят его,
и жить с ними — уютно, просто. Простота их заставила его вспомнить о
Маргарите — вот у кого он хорошо отдохнул бы от нелепых тревог этих дней.
И, задумавшись о ней, он вдруг почувствовал, что эта девушка незаметно выросла в глазах его, но выросла где-то в стороне от Лидии
и не затемняя ее.
— Потом —
Маргарита. Невыгодно мне уезжать от нее, я ею, как говорится,
и обшит
и обмыт. Да
и привязан к ней.
И понимаю, что я для нее — не мармелад.
Так, однажды, соскочив с постели
и вытирая губкой потное тело свое,
Маргарита сказала одобрительно...
Память произвольно выдвинула фигуру Степана Кутузова, но сама нашла, что неуместно ставить этого человека впереди всех других,
и с неодолимой, только ей доступной быстротою отодвинула большевика в сторону, заместив его вереницей людей менее антипатичных. Дунаев, Поярков, Иноков, товарищ Яков, суховатая Елизавета Спивак с холодным лицом
и спокойным взглядом голубых глаз. Стратонов, Тагильский, Дьякон, Диомидов, Безбедов, брат Димитрий… Любаша…
Маргарита, Марина…
Клим тоже обрадовался
и, чтобы скрыть это, опустил голову. Ему послышалось, что в нем тоже прозвучало торжествующее «Ага!», вспыхнула, как спектр, полоса разноцветных мыслишек
и среди них мелькнула линия сочувственных
Маргарите. Варавка, должно быть, поняв его радость как испуг, сказал несколько утешительных афоризмов...
Пошли. В столовой Туробоев жестом фокусника снял со стола бутылку вина, но Спивак взяла ее из руки Туробоева
и поставила на пол. Клима внезапно ожег злой вопрос: почему жизнь швыряет ему под ноги таких женщин, как продажная
Маргарита или Нехаева? Он вошел в комнату брата последним
и через несколько минут прервал спокойную беседу Кутузова
и Туробоева, торопливо говоря то, что ему давно хотелось сказать...
Климу хотелось отстегнуть ремень
и хлестнуть по лицу девушки, все еще красному
и потному. Но он чувствовал себя обессиленным этой глупой сценой
и тоже покрасневшим от обиды, от стыда, с плеч до ушей. Он ушел, не взглянув на
Маргариту, не сказав ей ни слова, а она проводила его укоризненным восклицанием...
Она вообще охотно поучала Клима,
и это забавляло его. Он видел, что девушка относится к нему матерински заботливо, это тоже было забавно, но
и трогало немножко. Клим удивлялся бескорыстию
Маргариты, у него незаметно сложилось мнение, что все девицы этого ремесла — жадные. Но когда он приносил сласти
и подарки Рите, она, принимая их, упрекала его...
— Нет, — сказал Клим
и, сняв очки, протирая стекла, наклонил голову. Он знал, что лицо у него злое,
и ему не хотелось, чтоб мать видела это. Он чувствовал себя обманутым, обокраденным. Обманывали его все: наемная
Маргарита, чахоточная Нехаева, обманывает
и Лидия, представляясь не той, какова она на самом деле, наконец обманула
и Спивак, он уже не может думать о ней так хорошо, как думал за час перед этим.
Клим уже не думал, что разум
Маргариты нем, память воскрешала ее поучающие слова,
и ему показалось, что чаще всего они были окрашены озлоблением против женщин.
Маргарита встретила его так, как будто он пришел не в первый, а в десятый раз. Когда он положил на стол коробку конфет, корзину пирожных
и поставил бутылку портвейна, она спросила, лукаво улыбаясь...
Слушая сквозь свои думы болтовню
Маргариты, Клим еще ждал, что она скажет ему, чем был побежден страх ее, девушки, пред первым любовником? Как-то странно, вне
и мимо его, мелькнула мысль: в словах этой девушки есть нечто общее с бойкими речами Варавки
и даже с мудрыми глаголами Томилина.
Несколько секунд
Маргарита внимательно, прищурясь
и как бы вспоминая, смотрела на фотографию, потом сказала...
Но Клим уже не слушал, теперь он был удивлен
и неприятно
и неприязненно. Он вспомнил
Маргариту, швейку, с круглым, бледным лицом, с густыми тенями в впадинах глубоко посаженных глаз. Глаза у нее неопределенного, желтоватого цвета, взгляд полусонный, усталый, ей, вероятно, уж под тридцать лет. Она шьет
и чинит белье матери, Варавки, его; она работает «по домам».
Клим получил наконец аттестат зрелости
и собирался ехать в Петербург, когда на его пути снова встала
Маргарита. Туманным вечером он шел к Томилину прощаться,
и вдруг с крыльца неприглядного купеческого дома сошла на панель женщина, — он тотчас признал в ней
Маргариту. Встреча не удивила его, он понял, что должен был встретить швейку, он ждал этой случайной встречи, но радость свою он, конечно, скрыл.
После пяти, шести свиданий он чувствовал себя у
Маргариты более дома, чем в своей комнате. У нее не нужно было следить за собою, она не требовала от него ни ума, ни сдержанности, вообще — ничего не требовала
и незаметно обогащала его многим, что он воспринимал как ценное для него.
Через предместье Санта-Круц мы воротились в город. Мои товарищи поехали к какой-то
Маргарите покупать платки
и материю из ананасовых волокон, а я домой.
Когда мне было лет семь, за мной, помню, ходила немка
Маргарита: она причесывала
и одевала меня, потом будили мисс Дредсон
и шли к maman.
Надежда Васильевна, старшая дочь Бахаревых, была высокая симпатичная девушка лет двадцати. Ее, пожалуй, можно было назвать красивой, но на
Маргариту она уже совсем не походила. Сравнение Хионии Алексеевны вызвало на ее полном лице спокойную улыбку, но темно-серые глаза, опушенные густыми черными ресницами, смотрели из-под тонких бровей серьезно
и задумчиво. Она откинула рукой пряди светло-русых гладко зачесанных волос, которые выбились у нее из-под летней соломенной шляпы,
и спокойно проговорила...
Игуменья обители
Маргарита, известная больше под именем Кузьмовны, с особенным радушием встретила приезжего
и разговорилась с ним обо всех делах обительских.
— Не до меня вам было тогда, — ответила Лизавета. —
И какая ж я красотка?.. Смеетесь только надо мной! Устинья Московка не в пример меня краше, опять же Домнушку улангерскую взять али Грушеньку, что в Оленеве у матушки
Маргариты в келарне живет.
И его благодарит мать
Маргарита оленевская,
и ему все матери творят метания. С тем
и вышли они вон из палатки.
— Благодарим покорно за ваше неоставленье, — отвечала за всех
Маргарита оленевская,
и все старицы поклонились Сушилину великим обычаем.
О том же молили Прудовские, Ворошиловские, Федосеевские
и Быстренские, о том же молили игуменьи
и старицы бедных обителей Каменного Вражка: Напольные, Заречные, Россохины, Салоникеины.
И, встав с мест, припадали к ногам Манефы,
Маргариты и Юдифы.
— Матушка Манефа!.. Матушка
Маргарита!.. Матушка Юдифа!.. Вы люди сильные, могучие, у вас в Питере великие благодетели, а мы бедные, убогие, никто нас не знает,
и мы никого не знаем, — завопила крохотная старушка мать Агния, игуменья небогатого скита Крутовражского. — Отпишите скорей ко своим благодетелям. Они все высшее начальство знают, в дружбе с ним, в совете… Отпишите им, матушки, пособили бы нам, умилостивили бы начальство-то.
Наезжие отцы, матери, отстояв часы
и отпев молебный канон двенадцати апостолам [На другой день Петрова дня, 30 июня, празднуется двенадцати апостолам.], плотно на дорожку пообедали
и потом каждый к своим местам отправились. Остались в Комарове Юдифа улангерская да мать
Маргарита оленевская со своими девицами. Хотели до третьего дня погостить у Манефы, да
Маргарите того не удалось.
— Нет у нас грамоты, — ответила
Маргарита. — После матушки Анфисы Колычовой только
и осталось, что иконы храмовые да рукописные святцы, а рука в них святителя Филиппа.
—
И впрямь, матушка! Распоряжусь по твоему совету. Время-то есть, — молвила
Маргарита. — Сию же минуту поеду, сегодня же за ночь из моленной все выберу, а завтра чуть свет сама к Полуехту Семенычу свезу… За полезный совет благодарю покорно, — прибавила она, низко поклонившись Манефе.
Пробежав письмо, всплеснула руками
Маргарита и вскрикнула.
— А что ей Москва-то? — продолжала
Маргарита. — Шарпански
и без того ее знать не хотят. Не нам с тобой они чета, Фелицатушка: за сборами не ездят, канонниц по домам не рассылают, никому не угождают, а всех богаче живут.
— На том стоим, матушка… Сызмальства обучен, — сказал Василий Борисыч. — На Рогожском службы справлял… Опять же меня
и в митрополию-то с устáвщиком Жигаревым посылали, потому что службу знаю до тонкости
и мог применить, каково правильно там ее справляют… Опять же не в похвальбу насчет пения скажу: в Оленеве у матушки
Маргариты да у матушки Фелицаты пению девиц обучал — развод демественный им показал.
Мать
Маргарита одинцовская схоронена близ бывшего скита Одинцовского, в лесу, недалеко от деревни Астафьевой; отец Никандрий — неподалеку от села Пафнутова
и деревни Песочной.
В четверть часа собралась
Маргарита. Горько было столь поспешно уезжать
и Анне Сергеевне,
и кормившей горячими блинами Василья Борисыча Грушеньке. Но делать нечего, надо проститься с утехами, надобно ехать на плач да на горе.
— Нет, матушка
Маргарита, нет, — отвечала опытная во всяких делах, в самый сенат писавшая просьбы Феозва. — Не такое дело, никакими просьбами тут не пособишь. Царско уложенье что Божье веленье — су́против его не пойдешь… Терпеть надо, матушка, терпеть! На то власть Создателя! Господь сам терпел
и нам повелел…
Любовалась
и гордилась воспитанницей мать
Маргарита, жизни не чаяла в ней, от себя ни на шаг не пускала…
— Не приемлет, так
и разговору нет. А насчет скита ихнего что сказала? — спросила
Маргарита у Фленушки.